Обзоры

«Всполохи, бомбы, а мама рассказывает сказку, и мне не страшно»

В день освобождения Ленинграда от фашистской блокады мы публикуем интервью с Алексеем Моисеевичем Покровским,  находившемся все 900 дней трагедии в осажденном городе. Большую часть этого времени Алексей Моисеевич прожил в квартире легендарного инженера-строителя, одного из создателей «Дороги жизни», бывшего министра путей сообщения во Временном правительстве Александра Васильевича Ливеровского.  

«Всполохи, бомбы, а мама рассказывает сказку, и мне не страшно»

  

История семьи
История семьи

Начать надо издалека. Мой дед был музыкантом, играл на контрабасе в оркестре Дворянского собрания. Мама училась в хореографическом училище (нынешнем Вагановском) и закончила его в 1917 году, но диплома не получила из-за грянувшей революции. А в 1918 году дед в возрасте 44 лет внезапно умер. Бабушка осталась с пятью детьми на руках, в Петрограде как раз стоял голод, и «добрые» люди посоветовали ей переждать лихолетье на Украине, где и потеплее и посытнее. Поэтому несколько лет наша семья жила в небольшом городке около Полтавы.

Интересно: когда семья жила на Украине, там были то белые, то красные, то зеленые. Когда в городке стояли красные и мама работала секретарем в какой-то организации, ее приняли в партию, но бабушка сожгла ее партбилет, потому что потом пришли белые, и маму непременно бы расстреляли, если бы узнали эту ее тайну. 

Вскоре семья вернулась на невские берега, но, как выяснилось, жилья у них в Петрограде уже не было. Дедовский служитель по фамилии Захаров, который таскал за ним контрабас, вызвался присмотреть за нашей петербургской квартирой, а в итоге, когда бабушка возвратилась с детьми, он просто не пустил ее назад. С тех пор моя мама никогда не жила в отдельной квартире, а умерла она в 1985 году.

С семнадцати лет мама работала, кем только придется. Каким-то ветром ее занесло в Среднюю Азию, где она познакомилась с инженером Владимиром Павловичем Покровским и вышла за него замуж. Это был человек с очень интересным кругом общения: когда-то в него была влюблена сестра поэтессы Серебряного века Анны Радловой. Кстати, с Анной Радловой мама впоследствии познакомилась, и они стали подругами.

Как мне кажется, Покровский был племянником жены Александра Васильевича Ливеровского. Поэтому Александр Васильевич и Мария Владимировна были с мамой знакомы и приютили нас во время блокады.

Вместе с мужем мама приехала в Петроград. Тут Покровский стал хлопотать о получении жилплощади. Тогда шли уплотения, и все старались подбирать себе близких по духу людей для совместного проживания. Покровский и мама ходили, например, к знаменитому историку, академику Евгению Викторовичу Тарле, но почему-то им у него не понравилось. В итоге Владимир Павлович получил комнатку в Кирпичном переулке. Прекрасно помню: большой коридор, множество комнат последняя комнатка перед кухней комнатка наша. Там я родился.

В 1932 году Владимира Павловича арестовали и сослали на строительство Березняковского комбината. В 1933 году отпустили, но направили работать в закрытое Конструкторское Бюро в Москве, и тут его пути с мамой разошлись. А мама тогда работала в ВИЭМе – лаборантом-гистологом – где и познакомилась с моим отцом - профессором-паталагоанатомом. В 1937 году родился я, но отец с мамой не жил. Мама воспитывала меня одна, и я ношу фамилию Покровский.  

О войне и блокаде
О войне и блокаде

Прекрасно помню, как началась война. 22 июня 1941 года мы были на пляже Петропавловской крепости. Лежали, загорали, я играл в песок, и вдруг зазвучала речь Молотова.

В то время я уже ходил в детский сад на Большой Пушкарской: там стоял деревянный домик, его называли Очаг. После нападения Германии всех детей оттуда эвакуировали в Боровичи. Но мама вовремя поняла, что если меня увезут, то она потеряет меня навсегда.  Она как-то успела доехать в Боровичи и забрать меня обратно, так что в эвакуации я был примерно сутки. 

В то время мама работала в Первом-медицинском Институте и возила меня на саночках на работу, с Кирпичного переулка на Петроградскую сторону. Мы шли под бомбежками, даже не заходили в убежище. Милиционеры останавливали – ну как это, женщина с ребенком идет под бомбами? Мама отвечала: «Какая разница, как мы погибнем? Либо засыпет в бомбоубежище, либо убьет снарядом». Тем не менее в моих воспоминаниях о блокаде нет ужаса.  Потому что, когда мы шли, мама рассказывала мне волшебные сказки. Всполохи, падают бомбы, а она что-то рассказывает такое интересное, и мне не страшно. Помню, везли трупы на санках –  да. Но ужаса это не вызывало.

В 1941 году умерла бабушка. Где она похоронена, я не знаю, где-то в братской могиле. 

Ходить от Кирпичного до Первого медицинского Института было далеко, у мамы распухли ноги, и Ливеровские предложили нам пожить в их квартире. Для меня это были просто дядя Саша и тетя Муся. Жили они в замечательном месте, о котором стоит рассказать подробнее. На Геслеровском (Чкаловском) проспекте,  5 была церковь. В советское время у нее срезали купол, и в здании разместился завод «Радист». При церкви был большой участок - старый монастырский сад с прачечной. Перед войной в нем построили дом Кооператива научных работников, где поселили целый ряд профессоров, включая и Ливеровского. Представьте: проспект, высоченный забор, а за ним - большой яблоневый сад.   Многие даже не подозревали, что за забором есть такое замечательное место. Вот там я и прожил вплоть до институтских времен.

Тем временем, в 1942 году, мама перешла на работу в Ботанический сад. Там уже работал и я. Знаете желтые деревянные таблички, где пишут названия растений? Вот я красил эти деревяшечки желтой краской. А потом мама попала в больницу с цингой, и я какое-то время жил в детском саду.  Сохранились письма воспитательницы к маме. Из них выясняется, что у меня уже тогда проявились некие организаторские навыки. Однажды я собрал всех детей, сказал им, что началась бомбежка, и увел в бомбоубежище, хотя было все спокойно и тихо.

Но вернемся к Ливеровским. Их квартира состояла из сравнительно большой квадратной кухни, столовой, спальни и узкого кабинета Александра Васильевича. Была также небольшая ванна с дровяной колонкой. Мы жили в кухне за шкафом и занавеской. В июле 1942-го Ливеровские уехали в эвакуацию и оставили нас у себя в квартире. Моя мама была очень щепетильна и хотя бывало страшно холодно, она не пускала на растопку ни мебель, ни книги хозяев. Когда они вернулись, то застали свою квартиру абсолютно в том же виде, в каком покидали ее.  

Помню праздник на Новый 1943 год, который мама мне устроила. Она потом рассказала об этом в своих записках: «Отвлекаясь от мук голода и холода неотложными домашними делами, ночью ломаю голову, чем бы порадовать сына на Новый Год. Раздобыть елку у меня не было возможности. Посмотрела вокруг, увидела погибшие от мороза цветы. Выбрала самый высокий засохший цветок в горшке. Ствол и ветви обвила сохранившимися нитями серебряного и золотого дождя, красиво набросала разноцветные лоскуты, смастерила блестящую звезду, и получилось яркое, нарядное, сказочное деревце. Ночь. Вдруг слышу радостный возглас: "Как красиво!". Оглядываюсь. Широко открытые лучистые глаза радостно смотрят на "елку". Личико озарено улыбкой. Не успела подойти, как ребенок уже крепко спал. Эта "елка" доставила сыну много радости и надолго». 


О Ливеровском
О Ливеровском

Александр Васильевич Ливеровский был очень маленького роста. Как гномик. Таксисты, которые уже знали его, потому что он вызывал такси довольно часто, называли его Маленький Генерал. По слухам, когда он сватался к Марии Владимировне, ему даже сначала отказали из-за того, что он такой невысокий.

Дома он много работал у себя в кабинете, но разрешил мне заходить к нему даже во время работы. Я не мешал, а садился и ждал, когда он закончит. Как только Ливеровский говорил «все, перерыв», я подходил к нему, и он начинал рассказывать мне что-то занимательное о своей жизни. У него были очень интересные диапозитивные снимки. В комнате стоял ящик с двумя окулярами: если крутить ручку, то можно было посмотреть его фото со стройки Великого Сибирского пути.

Я знал, что Александр Васильевич был членом Временного правительства, мы никогда не касались этой темы, да и вообще политики не касались. Меня эти вопросы тогда совершенно не интересовали. А ведь сколько любопытного можно было бы узнать из первых рук! Я, конечно, читал и видел в кино «десять министров-капиталистов», но у меня они никогда не ассоциировались с Александром Васильевичем. Как-то подсознательно они находились в разных, не пересекающихся плоскостях. 

Запомнил про него несколько забавных историй.  Как-то, учась в гимназии, Ливеровский потащил огромный арбуз. Поднимается по лестнице – а тут директор. «Это что такое? А ну-ка брось!». И он бросил этот арбуз прямо директору под ноги, разбив вдребезги!  

А вот другая история. Три профессора из жильцов нашего дома - Ливеровский, Преображенский и Маслаковец – пошли покупать себе шляпы. Вернулись без них. Смеются и рассказывают, что примерили кучу, но ни одна не подошла. Продавщица сказала, у вас, мол, нестандартные головы! Все трое очень радовались этому каламбуру.

Потом, когда я вступал в пионеры, нужна была белая рубашка, а ее у меня не было. Тогда Мария Владимировна достала из своих закромов случайно сохранившийся белый китель писателя-инженера Гарина-Михайловского («Детство Темы», «Инженеры»), и мама перешила его на меня. Этот китель и заменил мне белую рубашку.

Парадоксально, что, не уезжая ни на один день из Ленинграда, мама потеряла нашу комнату на Кирпичном (и те немногие вещи, что у нас были). Нас оттуда выписали, там поселились другие люди, и мы остались без площади.

То, что мы вынуждены были оставаться у Ливеровских, маму очень беспокоило, она испытывала неловкость и делала все, чтобы как-то решить этот вопрос. Одно время даже завербовалась на метеостанцию в 100 километрах от Ленинграда и год работала вообще бесплатно. Я там ходил в деревню учить деревенских детей грамоте. Однажды взял с собой любимую книжку, детские стихи Александра Введенского, и потерял ее. Какое было горе! Но в конце концов нам пришлось вернуться в Ленинград.

Как вы помните, во дворе сада перед домом, где жили Ливеровские, стояла прачечная. Это был одноэтажный домик. В одном помещении были громадный котел и раковины и маленькая комнатка метров 12-15 - пол прямо на земле. Мама сказала, что мы будем жить там. Александр Васильевич был против: «Что вы делаете? Как можно с ребенком жить в этой халупе?» Но мама оказалась непреклонна. Она заняла денег, сделала там косметический ремонт. Печку в этой прачечной надо было топить два раза в день, чтобы хоть как-то согреться. Но для меня это были счастливые дни - мы прожили там до 1957 года. И, кстати, несмотря на бедность, мы всегда выкраивали деньги на книги. 

О Победе

Верили ли мы в победу? Мама всегда была настроена оптимистично. Она не сомневалась, что мы победим. Я тоже. Пессимизма я вообще не помню. Зато отлично помню, как много мы говорили о литературе и как мама вспоминала свое дореволюционное детство.

В мае 1945 года мы с мамой были на метеостанции в Лебяжьем, где она тогда работала. Вечером, кажется, 1 мая, кто-то из работников сказал, что завтра закончится война. Я проснулся второго мая в солнечное утро, и первое, что я услышал – это радостные разговоры об окончании войны. А в официальный день Победы, 9 мая, мы поехали в Ленинград. Улицы были полны народа, развевались флаги, раздавалось пение.  Всюду были радостные лица.

  • 27 января 2014
  •   1 493
Подписаться на дайджест: