Обзоры

«Глебыч, не расстраивайся, всегда есть выход»

23 декабря в ДК Ленсовета состоится творческий вечер легендарного тележурналиста Александра Невзорова. Один из главных циников информационного пространства, богоборец и фанат науки, ответит на вопросы публики о вере и религии, космогонии и астрофизике, о настоящем и будущем России.

«Глебыч, не расстраивайся, всегда есть выход»

Александр Глебович, что будет происходить на вашем творческом вечере?

Черт его знает, что там будет происходить. Я подозреваю, что все дело, как всегда, в вопросах. Если меня будут мучить бессмысленными вопросами, мне придется, вероятно, как-то выкручиваться. Если вопросы любопытные и дерзкие, меня это вводит в определенной степени азарт, когда мне надо самому изобрести максимально быстро максимально точную формулировку. Меня потрясли какие-то ребята в Москве, которые посреди вопросов о политике вдруг спросили, как я считаю, можно ли вареное яйцо разварить обратно. На самом деле, вопрос-то умный. Мне пришлось поднапрячься – и я сообразил, как это сделать.

 

Есть ли темы, которые вы сами собираетесь затронуть?

Мне придется затронуть темы, которыми меня постоянно штурмуют. Как происходит перерождение имперского фашиста в нормального человека? Что этому способствует? Меня часто спрашивают о моем отношении к Путину и почему я, не принимая всего мордора, который происходит в России, тем не менее, снисходительно отношусь к тому, кого считают виновником всего мордорства, – к Саурону Владимировичу.

… у которого вы были доверенным лицом.

Да, и хорошее отношение к которому сохранил.

Вы были депутатом Госдумы – хотелось бы вернуться в политику?

Ни в коем случае. Меня это совершенно не интересует. Я и тогда всем говорил честно: ребята, я с вами ненадолго и очень надеюсь, что мне удастся вернуться с информационного фронта как можно быстрей. Не думал, что меня так надолго затянет и соглашался буквально на несколько выступлений, лекций и интервью, но оно пошло закручиваться. В свое время в политику можно было верить, это казалось возможностью решить какие-то вопросы. Я дитя свободы 1990-х, и для меня свобода обладает отвратительным качеством: она воспитывает наивность. Тогда с наивностью было все в порядке.

В какой момент вы разочаровались в политике?

Не бывает какого-то конкретного момента разочарования, возникает много ситуаций, существенных изменений жизни, когда то, что казалось белым, оказывается черным. Поскольку человек – существо тупое, ему это надо повторить несколько раз. Чтобы он окончательно убедился: то, что представлялось замечательным, светлым и перспективным, на самом деле осклизлое, сгнившее и страшное.

 

Может, возвращение народу возможности реального выбора может оздоровить ситуацию?

Роль народа ничтожна не только сейчас, но всегда. Не то чтобы я за демократические институты – я за нормальность, за развитие, за отсутствие ядерных ударов по Петербургу и окрестностям, это практически затруднит мне жизнь. Я ведь абсолютный эгоист, все оцениваю только по степени неудобств, которые могут быть причинены лично мне.

 

Всегда есть возможность уехать.

Конечно, я уеду, но это нужно будет успеть сделать.

 

То есть, в какой-то момент можно оказаться перед запертыми границами?

Абсолютно легко.

 

В вашей редакции висит портрет Ивана Петровича Павлова, в вашей библиографии есть труд по физиологии. Как вы оцениваете состояние биологической науки и вообще науки в стране?

У нас с биологической наукой плохо. Когда мы говорим о научном мире, мы вынуждены говорить о людях, которые за долгое время грантопоедания, в лучшем случае, изобрели новый способ мытья пробирки. Или выяснили самую короткую дорогу за пивом от лаборатории. Для этого, конечно, тоже требуются определенные исследовательские навыки, но нельзя сказать, что к этому можно относиться всерьез. Локальных, микроскопических, весьма симпатичных и весьма необходимых открытий делается довольно много. К гигантскому кому биологического знания, подчиняясь закону научной гравитации, прилепляются какие-то песчинки. Но это все песчинки. У нас в биологической науке отсутствует вектор. Биология как таковая пришла в разряд описательных наук, и все надежды, которые были с ней связаны, не оправдались. Для нее нужны абсолютно новые парадигмы, она должна понять, для чего она существует. То ли она хочет иметь медицину своим главным продюсером, который ей заказывает открытия. То ли она хочет чего-то более крупного, но конструкция современной науки такова, что ни одна дисциплина не может существовать без комплекса всех остальных дисциплин. Невозможно создавать парадигмы в биологии, не ориентируясь на космологию, космофизику, электродинамику, классическую физику, геологию. Если нужны какие-то открытия, нужно подождать людей, которые начертят новую парадигму. Как это было в XVIII веке, когда практически современную биологию грубо, коряво, смешно, но нарисовали несколько публицистов: Ламетри, Гольдбах, Руссо, Даламбер, Дидро. То, что они прочертили, потом биология подтвердила.

 

Мы можем говорить о фундаментальной науке у нас сейчас?

Можем говорить об астрофизике. У нас есть блестящие хранители того, что было наработано поколениями еще советских атомщиков. У нас есть живые еще ученики Харитона, Зельдовича, Ландау. У нас есть очень мощная когорта носителей знаний. Эти носители пока не способны совершить существенную трансмутацию знания, которое они носят в себе, во что-то новое. Таких действительно нет, но есть честные крепкие знатоки, которые способны, например, отражать атаки астрологов, а это уже немало. Они способны писать на русском языке книжки, которые относительно понятным языком  касаются космологии. В биологии с этим совсем худо. Есть один Мартов – такой Докинз для глупых. Он добросовестный, старательный, очень много знает, но вектора, который бы воодушевлял его исследования и привел к чему-то значимому, у него нет.

 

Как вышло, что самый яркий критик церкви и религии в нашей стране, пел в церковном хоре, был семинаристом?

И Павлов тоже учился в семинарии, многие блистательные атеисты.

 

Павлов, как мне казалось, до конца жизни был верующим человеком.

Павлов?! Не оскорбляйте память Ивана Петровича. Другое дело – он очень бережно относился, в отличие от меня, к чувствам так называемых верующих. После одного неприятного инцидента. По воспоминаниям современников, в Институте экспериментальной медицины у дверей лаборатории был замечен почтенного вида человек, который назвался однокашником Ивана Петровича и просил аудиенции. Павлов выяснил, кто это, и действительно сразу спустился вниз, приобнял, увел в кабинет, они долго беседовали, после чего человек с перекошенным лицом ушел. Семинарский приятель приехал посоветоваться на тему бессмертия души, того света и всего остального. Иван Петрович душу-то отвел, кричал страшно, обвиняя в слабоумии, бессмыслии, ничтожестве и так далее. А наутро этот дяденька повесился у себя в гостиничном номере, и выяснилось, что за неделю до этого у него умерла жена, и к Павлову он заехал за утешением, что не все так беспросветно, с этой женщиной он еще встретится и ангелы подведут их за руки друг к другу. А Иван Петрович маленьким костлявым кулачком все эти иллюзии раздолбал. С тех пор Павлов стал весьма и весьма аккуратен в таких вещах, хотя у него и проскальзывали, судя по воспоминаниям родных, неуважительные реплики, касающиеся того, что веру всегда следует приравнивать к слабоумию.

 

И у вас религиозных убеждений не было?

Никогда, я даже некрещеный.

 

Зачем тогда, семинария, хор?

Там масса хористок, вы что не понимаете, что ли? Все эти поповские дочки и внучки, попадьи – это же чудесно было совершенно. И вообще в советское время пойти в семинарию – это все равно что убежать к индейцам. Это казалось другим миром, другой реальностью, другой эстетикой, другим нервом, приключением – безумно интересно. Я был гебистским ребенком, воспитывался в кабинетах на Литейном, 4, и первой игрушкой моей был тубус с ключом от кабинета деда. Тубусы можно было по-разному свинчивать, наливать в них воду и завинчивать, делать дымовухи фантастические, чтобы пожарные приезжали. Поэтому я понимал, что церковь – это филиал Комитета государственной безопасности. Количество нетрадиционно ориентированной публики в семинарии меня поначалу смутило. Все знали, чей я внук, и ко мне никто в эрегированном состоянии особо не лез, плюс у меня сразу возникла слава матерого гетеросексуала, который охотится на хористок. И подвиги были настолько многочисленные и утомительные, что этим я закрыл себе дорогу к церковной карьере. Для нормально ориентированных людей проводились определенного рода мастер-классы, когда почтенный иеромонах традиционной ориентации – там два было таких, кстати – говорит: Глебыч, не расстраивайся, всегда есть выход. Стрижешься, рукополагаешься, попадаешь в приход. Высматриваешь среди прихожанок каких-нибудь теток – желательно, чтобы это были жены очень богатых мужей, которые сильно дорожат браком и меньше тебя заинтересованы в огласке. Есть таинство исповеди, близкий контакт, горячая рука на горячую руку. Православная исповедь позволяет любые вопросы, вплоть до позы и скорости введения. А эти вопросы способствуют переведению таинства исповеди в практическую категорию. Таким образом, ты обзаводишься двумя-тремя духовными дочерьми – и все в порядке.

  • Адрес

    м. Петроградская, Каменноостровский пр-т, 42, ДК Ленсовета

  • 21 декабря 2015
  •   1 181
Подписаться на дайджест: